Стая

Ильва прочла стаю к полудню восемьдесят первого дня.

Она обошла стойбище кругом — медленно, пригибаясь к снегу, как отец учил читать чужое логово. Следы шли от холма, с севера, из степи, и возвращались туда же. Ночью звери кружили у тайника, у рам, у жилищ. Рыли снег. Скребли камни. Один раз подрались между собой — снег у кургана Кальма был взрыт и забрызган, и на нём лежали клочья серой шерсти.

— Сколько? — спросил Гэрн. Он шёл за ней от самого тайника и молчал, пока она читала.

— Семь, — сказала Ильва. — Два старых, три молодых этого года, двое — не знаю. Вожак — самка. Большая. Хромает на переднюю левую — ставит её легко, сразу переносит. Старая рана.

— Откуда знаешь, что самка?

— Идёт первой и метит низко. — Ильва показала на жёлтые пятна у камня. — Самцы задирают ногу.

Гэрн смотрел на следы.

— Они голодные, — сказала Ильва. — Как мы. Посмотри на шаг — короткий, неровный. Сытый волк идёт широко. Эти — еле идут. И вот. — Она показала на снег у рам, где под пустыми жердями валялись обрывки старых ремней. — Они ели ремни. Сыромять. Как мы.

— Волки всегда голодные зимой.

— Не так, — сказала Ильва. — Эти шли за оленями. Всю жизнь. Олени ушли на север — они отстали. Старые, хромые, молодые. Не смогли угнаться. Остались здесь. — Она выпрямилась. — Как мы.

Гэрн поднял глаза от следов.

— Огонь, — сказал он. — Всю ночь. У каждого жилища. Двое у тайника, двое у рам. Дети — внутри, после заката — никто наружу. Копья — под рукой.

Он повернулся к стойбищу и крикнул — громко, как кричал у Стойки:

— Брод! Ночью — огонь!

Люди выходили из жилищ, слушали, кивали. Ильва видела лица — худые, серые, с запавшими глазами. У людей было мало сил. Держать огонь всю ночь — это значит рубить сушняк днём, а сушняк надо таскать из ивняка за рекой, а на это тоже нужны силы, которых нет.

Она посмотрела на жилище Тисы — на то место у стены, где волки рыли снег.

Мерва говорила: скоро.