Стойка

Буран выл три дня.

Он пришёл ночью, с севера, и к утру девяносто шестого дня стойбище пропало. Не было видно ни соседнего жилища, ни тайника, ни холма, ни реки. Была только белая стена, бегущая вбок, и вой — ровный, без перерыва, как вой всей стаи сразу, только громче. Снег забивался в каждую щель, под пологи, в дымовые отверстия. Огонь в очагах гнуло и прибивало к камням.

Выходить было нельзя. Кто вышел бы — не нашёл бы обратно дороги в десяти шагах.

Сидели внутри. Все пятеро в жилище Ярны — мать, Ильва, Лейв, Уголёк, огонь — сбились у очага под всеми шкурами. Уголёк лежал у Лейва на коленях, и мальчишка грел о него руки, а щенок грел о мальчишку живот, и оба спали, когда не спали остальные.

Сушняка было на два дня. Может, на полтора.

Ярна резала зарубки у огня. Тридцать первая без мяса. Резала медленно, будто каждая зарубка весила, как камень.

— Мама, — сказала Ильва. — Сколько до весны?

— Пятьдесят четыре, — сказала Ярна, не поднимая глаз. — Если считать до цапель. Если лёд сойдёт вовремя.

— А если не вовремя?

Мать не ответила.

Ильва сидела и смотрела на огонь. Думала о жилище вождя — в тридцати шагах отсюда, невидимом в белой стене. Там, у стены, под Стойкой, со связанными руками, сидит Хэск. Кормят его? Греют? Огонь у Гэрна больше, чем у всех, — огонь клана. Но и сушняка у Гэрна не больше.

Думала о Стойке. О черепе оленя на её верхушке. О том, как Гэрн смотрел на него на совете — и сразу отводил глаза.

Из соседнего жилища, сквозь вой, иногда доносился плач — тонкий, злой, пронзительный. Сын Тисы. Он плакал от голода: у Тисы было мало молока. Ильва слышала, как плач затихает — Тиса прикладывала его к груди, — и снова начинается, когда молока не хватало. Каждый раз, когда он начинал снова, Ярна переставала резать и замирала, слушая. Потом продолжала.

— Он живой, — сказал Лейв из-под шкур, не открывая глаз. — Пока кричит — живой. Мерва говорит.

— Мерва говорит, — согласилась Ильва.

— А мы? — спросил Лейв. — Мы тоже, пока живые — кричим?

Ильва не нашла, что ответить. Мать ответила за неё:

— Мы — считаем, — сказала Ярна. — Пока считаем — живые. Спи.

Трогать Стойку может только вождь.

Она знала это с тех пор, как научилась ходить. Все знали. Дети, которые подходили к Стойке слишком близко, получали от матерей по рукам. Никто не спрашивал почему. Так было всегда.