Набег

Шли три дня.

Голодные люди идут медленно, и Ильва видела, как с каждым днём вереница растягивается. В первый день — плотно, шаг в шаг, как ходили к Плитам. На второй — с разрывами: кто-то отставал, садился на лёд, отдыхал, догонял. На третий — длинной неровной цепочкой, и Гэрн впереди часто останавливался и ждал, опираясь на копьё.

Ели на ходу — отламывали от замёрзшего супа в пузырях, сосали, как лёд. Ночевали без большого огня: сушняка по берегам не было, а ивняк стоял под снегом по пояс. Ложились на лёд у берега, тесно, спина к спине, под всеми шкурами.

Хэск шёл, как шли все. Медленнее. Спотыкался. Руки за спиной, ремень к поясу Ранка. Когда он падал — а на второй день он падал трижды, — Ранк останавливался, ждал, пока он поднимется. Не дёргал за ремень. Не кричал. Однажды протянул руку — Ильва видела, — и Хэск посмотрел на эту руку долго, и поднялся сам.

На второй день один из охотников сел на лёд у Сухого ручья и не встал. Молодой, худой, с белыми пятнами на щеках. Сидел и смотрел перед собой.

— Вставай, — сказал Ранк.

— Не могу.

— Вставай, говорю.

Охотник поднял на него глаза — пустые, как у рыбы на льду.

— Зачем? — спросил он. — Там у них копья. Здесь у нас — ничего. Дойдём — и что? Я копьё поднять не могу, Ранк. Руки не держат.

Гэрн подошёл. Постоял над ним. Потом присел на корточки — вождь, на корточки, перед сидящим на льду, — и сказал тихо, так, что слышали только те, кто был рядом:

— Не можешь — не поднимай. Иди просто. Рядом со мной. Я тоже не знаю зачем. Но я иду.

Охотник поднял глаза на вождя. Потом встал — медленно, опираясь на копьё, как на посох, как ходил Кальм, — и пошёл. Рядом с Гэрном. До самого камня.

Ночью второго дня Гэрн подошёл к Хэску, лежавшему на льду с краю, — отдельно от всех, со связанными руками, — и молча положил рядом с ним кусок замёрзшего супа. Свой. Постоял. Ушёл.

Ильва видела это. Видела и Ранк. Никто не сказал ни слова.

Лисий ручей. Сухой. Чёрный. Ильва узнавала их — зимние, белые, совсем другие, но узнавала: по изгибу берега, по ольхам, по тому, как лёд над устьем был темнее. Девяносто пять дней назад она шла здесь осенью, по гальке, в инее, и Кальм рассказывал про лису, которую дед взял руками.

Кальма не было. Нора не было.

На третий день, к вечеру, над рекой встал Лосиный камень — серый, огромный, как клык, — и Ильва поняла, что руки у неё сжались в кулаки внутри рукавиц.

Затон под камнем.

Короткая дорога к Сосновому распадку шла через него. По льду. От камня — наискосок, к другому берегу, туда, где начиналась пойма, а за ней — сосны. Полдня сберечь. Для голодных — это было много.