Могила под сосной

Хэска в стойбище не было.

Ильва обошла все семь жилищ, рамы, прорубь на реке. Спрашивать было не у кого — на её языке здесь говорили только двое, и Ова, увидев её лицо, отвела глаза и ушла к женщинам. Тогда Ильва сделала то, что умела лучше всего.

Она нашла его след.

Он начинался у входа в жилище — свежий, утренний: мягкая обувь с одним швом, шаг длинный, стопа ставится на внешний край, потом целиком. Рядом — Сива. И ещё четыре пса. Все вместе, на юго-запад, вверх по распадку, в лес.

Ильва пошла.

Она шла, как он учил позавчера у бревна: край, потом вся стопа. Ветки под снегом всё равно выдавали её — то одна, то другая, с сухим щелчком, — но реже, чем раньше. Много реже. Она шла и злилась, и злость гнала её быстрее, чем гнал бы страх.

Нож отца. На его поясе. Пять дней. Пять дней она спала у его огня, ела его мясо, держала его щенка — а нож отца висел у него на поясе, и он молчал.

Лес за распадком был другой, чем по дороге. Гуще, темнее. Сосны стояли тесно, и между ними рос молодой ельник — колючий, по пояс, засыпанный снегом, как шапками. Под ногами — не трава, а мох, и под мхом — корни, и снег лежал неровно: где по щиколотку, где по пояс. Следы людей и псов шли прямо, уверенно, по невидимой тропе, которую знали только они.

Ильва шла и читала. Пять псов разошлись веером — вот один ушёл влево, вот двое вправо, вот Сива держится у ноги человека. Человек пошёл медленнее. Остановился. Присел — на снегу отпечаток колена. Рядом — другой след. Большой, раздвоенный, глубокий, шире её ладони. Свежий. Такой свежий, что края ещё не заиндевели.

Лось.

И тут она услышала.

Далеко впереди, за ельником, — лай. Не такой, как тогда на дороге, яростный и сплошной, — другой. Отрывистый, злой, с перерывами, и между лаем — треск, будто кто-то огромный ломится через кусты. Лай уходил вправо, влево, возвращался. Псы гнали.

Ильва побежала.