Медвежий склон

Ранк проснулся последним — и сразу увидел, что лежит у волокуши.

Он сел, откинул шкуру и замер, глядя на свёрток бересты и ком жира в листе, как смотрят на змею, свернувшуюся у ноги. Потом увидел следы на снегу. Потом — Ильву, которая стояла над ними.

— Кто? — спросил он хрипло.

— Один человек. С ним один зверь. С юга. Ночью.

— Ночью. — Ранк вскочил. — Он был здесь. Ночью. Рядом. А мы… — Он обернулся к Нору, к Теро, будто это они проспали. — Кто сторожил?

— Я, — сказала Ильва. — Я сидела у огня. Под утро задремала.

— Задремала. — Ранк смотрел на неё так, будто она сама привела чужого к волокуше. — Он стоял над нами, а ты задремала.

— Он ходит тихо, — сказала Ильва. — Тише зверя. Я бы не услышала, даже если бы не спала.

— А ты откуда знаешь, как он ходит?

Она показала на следы. Шаг длинный, лёгкий, пятка ставится мягко, носок выворачивается чуть наружу, чтобы не хрустнуть веткой под снегом. Так ходят те, кто всю жизнь подкрадывается к зверю, который слышит лучше человека.

Ранк посмотрел на следы, на дары. Лицо у него побелело, потом покраснело.

— Не трогать, — сказал он. — Никто пусть не трогает. Гэрн бросил их мясо в реку. Брод не ест из чужих рук. Это их жир, может, отравленный. Может, они хотят, чтобы мы его взяли, а потом пришли и сказали: вы наши. — Он схватил свёрток бересты и замахнулся — бросить в огонь, в снег, куда угодно.

— Положи, — сказал Теро.

Ранк обернулся.

— Положи, — повторил Теро. Он сидел у погасшего костра, растрёпанный со сна, но голос у него был отцовский — такой, какого Ильва от него раньше не слышала. — Береста — это береста. Нам нечем разжечь, сушняк отсырел за ночь.

Ранк стоял с поднятой рукой. Потом медленно опустил. Бросил бересту на снег у огня — не бросил, уронил.

— А жир?

Все посмотрели на Кальма.

Старик лежал на волокуше с открытыми глазами. Он не спал, наверное, давно. Лицо у него было серое, губы потрескались от жара, но взгляд — ясный.