Первый иней

Иней лёг ночью, пока все спали, и Ильва узнала о нём раньше, чем открыла глаза.

Воздух в жилище стал другим — сухим и острым, как запах свежего скола на кремне. Ильва выбралась из-под шкур, не разбудив ни мать, ни Лейва, откинула полог — и степь за стойбищем была седая. Каждая травинка стояла в белой шерсти. Над рекой висел пар, и Брод под ним был не виден совсем, только слышен: вода шла по галечным косам с тем ровным шорохом, который Ильва помнила раньше, чем своё имя.

Первый иней. Значит, сегодня. Самое позднее — завтра.

Она оделась на ходу: парка мехом внутрь, пояс, нож, рукавицы за пояс, потому что в рукавицах иней не прочтёшь. Три охряные точки под левым глазом она подновила ещё вечером, как всегда накануне, — отец говорил, что следопыт, который выходит к стаду без знака, выходит голым.

Смотровой холм стоял над Бродом, как человек, который приложил ладонь ко лбу и смотрит на тот берег. На вершине уже кто-то сидел. Она узнала его по спине — широкой, в светлой замше, с плетёным ремешком на затылке.

— Ты рано, — сказала Ильва.

— Я не ложился, — сказал Теро и подвинулся на камне. — Хотел увидеть первым. Ты же всегда первая, надо хоть раз.

— Увидел?

— Туман увидел.

Она села рядом и на тот берег не взглянула — рано. Смотрела под ноги: иней на траве лежал ровно, без проплешин, значит, ночью ветра не было и зверь здесь не проходил. Если бы олени подошли к реке с той стороны, их запах принесло бы сюда, на холм: тянуло с запада, от них. Ветер был пустой. Пахло холодом, водой и дымом стойбища.

— Ну? — спросил Теро.

— Пусто.

— Пока пусто.

— Пока, — согласилась она.

Он засмеялся, негромко, чтобы не спугнуть то, чего ещё не было.

Внизу, у стойбища, кто-то раздувал огонь. Пять круглых жилищ стояли на террасе над рекой, как пять грибов после дождя, и над каждым поднимался дым. Сушильные рамы у края — длинные, в человеческий рост — стояли пустые, их поставили три дня назад. Двадцать зим клан Цапли ставил рамы на этом месте, и двадцать зим они к первому снегу гнулись от мяса. Ильва помнила это с тех пор, как научилась ходить: всю осень пахнет кровью и дымом, у всех красные руки, у детей жирные подбородки, и никто не спит, потому что мясо надо резать, пока оно тёплое.

Туман над рекой начал редеть. Сначала проступили острова — три, как всегда, тёмные, в голом ивняке. Потом галечные косы между ними. Потом тот берег — пологий, бурый, в инее, с одинокой берёзой у самой воды.

Ильва смотрела. Теро смотрел на неё.

— Скажи, что видишь, — попросил он, как в детстве.

— Иней. Реку. Ни одного следа к воде.

— А что там будет?

Это тоже было из детства: она рассказывала, а он слушал, будто уже видел.

— Сначала придут вожаки, — сказала она. — Старые важенки, три или четыре. Встанут на том берегу вон там, у берёзы, и будут долго нюхать воду. Потом одна войдёт. Потом все. Они пойдут по косам, от острова к острову, и река будет серая от спин. А мы будем ждать на островах.

— И я возьму первого, — сказал Теро.

— Ты возьмёшь того, кого я тебе покажу.

— Как всегда, — сказал он и снова засмеялся.

Солнце поднялось над степью за их спинами. Туман ушёл. Тот берег лежал пустой и белый до самого края неба.