Первое имя

Ночью у косы было светло от фонарей и очень тихо от людей.

Мойра насчитала девять огней на берегу и три на воде. Мужчины стояли по колено в отливе и вели баграми по дну — длинными, ровными движениями, как косят. Никто не кричал имени. Это было первое, что она заметила: когда ищут живого, кричат. Здесь не кричали.

Кормак О Ши работал с лодки, один, без фонаря, потому что свет на воде мешает видеть воду. Он греб короткими гребками вдоль самой кромки водорослей и каждые несколько ярдов опускал руку в воду до плеча.

— Сержант! — крикнули от косы. — Тут башмак!

Бирн пошёл на голос, и Мойра пошла за ним. Башмак был старый, женский, без шнурка, вросший в песок так, что вокруг успели устроиться ракушки.

— Не его, — сказал Бирн. — Этому лет двадцать.

Он сказал это спокойно, но Мойра увидела, как он, отходя, вытер ладонь о штанину — тщательно, будто трогал не песок.

— Сержант, — сказала она. — Вы найдёте его?

Томас Бирн был при исполнении: в шинели, с усами щёткой, и на её вопрос ответил так, как отвечают на вопросы при исполнении.

— Человек упал за борт в приливе, мисс Кинселла. Течение здесь идёт вдоль косы на север.

— Значит, найдёте.

Сержант посмотрел на воду. За его спиной прошёл ещё один фонарь, и тень от него качнулась по мокрому песку, длинная и медленная.

— В этом заливе, — сказал Бирн, — за двадцать шесть лет моей службы не нашли ни одного.

Кормак подгрёб к берегу в шестом часу и вылез в воду по пояс, не заботясь о том, что вымок; вытащил лодку сам, без чужих рук.

— Ну? — спросил кто-то с берега.

— Дно чистое, — сказал Кормак.

— Как — чистое?

— Так. — Он отжал рукав. — В прилив с косы сносит на север, вдоль отмели, и всё, что сносит, ложится у второй банки. Я там прошёл трижды и руками щупал. Ни сети, ни багра, ни человека. Дно как выметено.

Люди стояли, держа фонари, и никто не сказал ни слова.

— Заканчивайте, — сказал сержант Бирн. — К утру ничего не найдём.

Он ушёл первым, и это было правильно: пока он стоял на берегу, остальные не могли уйти.