Самайн

В десять минут четвёртого аппарат отбил:

ДВА ДНЯ

Мойра записала и не стала больше ничего спрашивать.

Утро тридцатого октября пришло серое и тихое, без ветра, и с первым светом остров начал делать то, чего она не видела никогда: он закрывался.

Не от страха — по-хозяйски. Кузнец с сыновьями заколачивал ставни на окнах, выходящих к заливу. Сёстры Даффи загоняли коз в сарай. Тобин вынес из паба бочки и поставил их на телегу — везти на верхний конец деревни, подальше от воды. Женщины несли в церковь свечи охапками, как носят хворост.

Никто не бегал и не кричал. Всё делалось быстро и молча, как делается работа перед большим штормом, про который известно заранее, когда он придёт.

Мойра стояла на крыльце конторы и смотрела.

К ней подошёл мальчишка-посыльный со станции — первый раз за четыре дня.

— Мисс Кинселла. Мистер Хэллоуэй велел узнать: контора завтра работает?

— Работает, — сказала она. — До полудня.

Мальчишка кивнул и не ушёл.

— Мисс, — сказал он. — Мы все придём. Завтра ночью. Со станции тоже. Все сорок человек.

— Зачем?

Мальчишка пожал плечами.

— Мистер Магуайр был наш, — сказал он. — Он мне показывал, как читать на слух. Говорил: ты, Томми, слушай не буквы, а промежутки. — Он шмыгнул носом. — Я теперь так и слушаю. И мистер Хэллоуэй сказал: кто хочет — идите, станцию на ночь закроем. Первый раз за двадцать лет, мисс. Лондон подождёт.

Мойра смотрела ему вслед.

Хэллоуэй закрывает станцию. На одну ночь кабель на две тысячи миль замолчит — потому что сорок операторов пойдут стоять на берег залива, где утонул один из них.

Двадцать лет Хэллоуэй держал между собой и этим заливом весь Лондон. А завтра выключит.

Она вернулась в контору и впервые за три недели записала в служебный журнал не приём и не имя, а простое распоряжение: «31 октября. Контора работает до 12.00. Ночной приём — по мере надобности».