Тринадцать

Аппарат замолчал в четверть седьмого, и Мойра записала последнее слово, не поднимая головы: МУКА.

По воскресеньям контора работала только на приём, до шести, но депеши приходят, когда им вздумается, и Мойра никогда не уходила минута в минуту.

Депеша была из Дингла, от торговца Флинна лавочнику Тобину, и в ней не было ничего, кроме цены на муку и просьбы ответить до субботы. Мойра переписала её начисто, промокнула, сложила и надписала. За пять месяцев в конторе она выучила, что важные слова приходят редко, а приходят чаще всего мука, сельдь, соль и «мать плоха, приезжай».

Она посмотрела на ленту, выползшую из чернильного аппарата, — узкую бумажную полосу в точках и тире, как след птицы по песку. Лента была её сторожем: то, что ухо могло не расслышать, бумага держала честно. Мойра оторвала кусок, намотала на палец, сунула в жестяную коробку из-под чая, где такие обрезки лежали с мая.

Окно конторы выходило на пролив. Над водой стояли низкие облака цвета мокрой шерсти, и за проливом уже не было видно материка — только серую стену, из которой два раза в день выходил паром.

— Всё ещё сидишь? — Джек Магуайр просунул в дверь рыжую голову, не входя, будто за порогом почты начиналась чужая держава. — Хэллоуэй отпустил нас на час раньше. На станции сегодня тишина, кабель молчит, Лондон спит.

— Лондон не спит, — сказала Мойра. — Лондон просто не разговаривает с тобой.

Джек засмеялся, и на этот смех в печке с готовностью просел торф.

— Закрывай свою лавку и пойдём. Тобин выкатил бочку, и старики уже спорят, кто первым услышит.

Мойра вытерла перо.

— Услышит что?

Джек перестал улыбаться — не сразу, а так, будто улыбку пришлось снимать руками.

— Ничего, — сказал он. — Пойдём.