Дух называет имя

Пятнадцатый день был днём полнолуния, и к Великому обряду покои Фудзицубо готовили с рассвета.

Из главного зала вынесли всё лишнее. Вдоль стен расставили семь курильниц — по одной на каждого монаха. Шестеро пришли на рассвете с Северной горы: худые, молчаливые, в тёмно-серых одеждах, с посохами, звенящими кольцами. Сэйсин встречал их у ворот, кланялся ниже, чем кланялся кому-либо при Укон, и говорил вполголоса, как говорят с теми, кто старше и сильнее.

К часу Змеи в зале собрались все. Государыня — за занавесом на возвышении, бледная, в белом, с руками на животе. Дамы — за шторами вдоль стен, по старшинству. Кормилица — у двери, как всегда в последние дни, закутанная в серое. Управляющий — у своей жаровни, со свитком.

И на мужской стороне, за низкой ширмой у входа, — те, кого Укон никогда раньше не видела на утренних обрядах. Масадзуми, брат государыни, в парадном. Сам Левый министр — сухой, прямой, с непроницаемым лицом. И рядом с ним, чуть позади, — Акинага.

Укон видела его сквозь бамбук. Он сидел неподвижно и смотрел не на монахов, не на девочку, не на министра. На шторы дам. Искал среди них одну.

Кику привели последней. Её одели в новое белое платье и расчесали волосы, и она казалась ещё меньше, чем была. Она села на циновку посреди зала, в кольце из семи курильниц, и опустила голову.

Укон села у своего столба, как всегда, — и только теперь заметила, что вокруг неё пусто. Дамы, которые обычно теснились у штор плечом к плечу, сегодня оставили вокруг неё место — так обходят жаровню, к которой опасно подходить близко. Косёсё сидела через одну. Старшая — в дальнем конце. После ночи с кошкой, после слухов о северных заговорах, после «той, что спорит» — никто не хотел сидеть рядом.

Семь медных чаш ударили разом.