Голос из-за ширмы

На седьмой день, в час Дракона, Укон впервые пришла на обряд не молиться, а смотреть.

Она села не с краю, как обычно, а у самого столба, откуда был виден угол с жаровней, где сидел управляющий, и циновка, на которую сажали девочку. Сквозь шторы и дым всё казалось размытым, как отражение в пруду, но главное было видно.

Почти месяц она сидела на этих обрядах, как все, — опустив глаза, шепча сутру, вздрагивая, когда девочка начинала говорить чужим голосом. Теперь она заставила себя не вздрагивать. Смотреть так, как отец учил смотреть на охоте: не на зверя, а на кусты вокруг него. Зверь всегда там, где кусты шевелятся не от ветра.

Кику привели за четверть часа до начала — из-за ширм в дальнем конце зала, оттуда, где были комнатки служанок кормилицы. Девочка шла, опустив голову, в своём белом платьице, и держала руки в рукавах. Перед тем как посадить её на циновку, Норикадо поднялся, наклонился к ней и что-то сказал — коротко, три-четыре слова. Кику кивнула, не поднимая глаз.

Потом монах Сэйсин ударил в медную чашу.

Всё было как всегда: дым, сутра, дрожащие бумажные ленты на жезле, закрытые глаза девочки. И голос — чужой, взрослый, ровный:

Свеча у окна
тает, и никто не видит,
как ей горячо.
Утром — лишь лужица воска
там, где стояла свеча.

Кольцо. Свеча — свеча. Укон сжала пальцы на коленях.

— Я из Павильона щедрых милостей, — сказала девочка прозой. — Я не уйду. Та, что носит, будет носить недолго.

Государыня за занавесом тихо застонала. Дамы зашевелились. Монах поднял жезл, помощники застучали чётками.

А Укон смотрела на управляющего. Он сидел у жаровни, прямой и сухой, и, когда девочка сказала «недолго», чуть наклонил голову — так кивают писцу, который правильно переписал строку.