Утреннее письмо

Государыня позвала её к себе, когда за ставнями ещё не погас день.

В спальне было жарко натоплено и темно: ставни закрыты, горел один светильник, и от курильницы тянуло сандалом так густо, что у Укон заслезились глаза. Государыня сидела за занавесом, подобрав колени, и из-под занавеса виднелись только её рукава — бледно-лиловые: лиловое она носила всегда, меняя по сезону только оттенки, потому что покои звались Фудзицубо и так было положено.

— Напиши за меня, — сказала она. — Для поминовения. Я не могу.

Говорила она по-детски, осипшим от слёз голосом. Укон растёрла тушь и стала ждать слов, но слов не было. Государыня плакала за занавесом тихо, как плачут, когда рядом чужие.

— Она учила меня, — сказала государыня. — Когда я только приехала во дворец. Мне было тринадцать, я не умела сложить письмо, и все смеялись. А она не смеялась. Она садилась рядом и говорила: «Это не трудно, госпожа. Это как заплетать волосы — сначала криво, потом само». — Государыня всхлипнула. — Напиши что-нибудь про волосы. Нет. Не надо про волосы.

Укон писала, зачёркивала, писала снова. В конце концов вышло пять строк о кисти, которую не с кем больше разделить, и о тушечнице, которая стынет, — и, только отдав лист, она поняла, что написала про лёд. Государыня прочла и заплакала сильнее.

— Правда, что это она? — спросила она вдруг, почти шёпотом. — Кокидэн? Что это её душа выходит по ночам и ходит здесь, у нас?

Укон держала кисть и смотрела на чёрную каплю на её кончике.

Правда была в том, что Сайсё умерла в своей комнате затемно, в стуже, с запахом имбиря в воздухе, и никакая душа никуда не выходила. Но этой правды не хотел никто, и меньше всех — девочка за занавесом, которая носила ребёнка и боялась собственных снов.

— Так говорит дух, госпожа, — сказала Укон.

Это была не ложь. Но и не правда. Она впервые поняла, что при дворе живут как раз между ними.