Состязание поэтов

Двадцатый день кончался ясным морозным закатом, и к сумеркам покои Государя засветились, как фонарь.

Тоё одевала Укон молча и долго. Праздничное — своё «снег под сливой», белое поверх алого, но из лучшего шёлка, и нижние платья, сбережённые для торжеств. Волосы расчесала до пола — сама, частым гребнем, как когда-то в Муцу перед приездом гостей. Потом отступила и посмотрела.

— Красивая, — сказала она. — Как мать твоя. Та тоже, когда ей страшно было, красивела. Назло.

— Мне не страшно.

— Врёшь, — сказала Тоё. — Страшно. Это хорошо. Кому не страшно — тот не целится.

Укон взяла ларец государыни — с тушечницей из речного камня, двумя кистями и сложенным вчетверо листом под тушечницей. Старшая дама ждала у ширмы, тоже в лучшем — в сером, как всегда, но в сером шёлке с тонким серебряным узором.

— Идёмте, — сказала Старшая. — И помните: каждое стихотворение — через меня.

— Помню.

Они пошли по переходам — Старшая впереди, Укон за ней с ларцом, Тоё позади, до самого поворота, где ей полагалось остаться. У поворота Тоё вдруг схватила Укон за рукав и сунула ей что-то в ладонь. Нож. Маленький, в деревянных ножнах.

— В рукав, — шепнула нянька. — На всякий случай. Загнанный зверь…

Она не договорила. Укон спрятала нож в рукав и пошла дальше, за серым шёлком Старшей, туда, где горели сотни светильников.