Своё имя

Её разбудили, едва она закрыла глаза, — в тот самый предрассветный час, в который двадцать дней назад она проснулась от холода и тишины.

Косёсё трясла её за плечо, растрёпанная, с фонарём в руке, и шептала так громко, что шёпот был слышен в соседних комнатах:

— Вставай! Вставай же! Государь зовёт тебя. Сейчас. Прислал человека из своих покоев — сам. Тебя, понимаешь? Ведьму с севера! Ой. Прости.

Тоё уже держала наготове платье — не праздничное, а простое, будничное: белое поверх алого, «снег под сливой», то, что Укон носила каждый день с первого дня при дворе. Нянька одевала её быстро и молча и только в самом конце, завязывая пояс, сказала:

— Там не проси ничего для себя. Слышишь? Отец твой говорил: у государей не просят. Им отвечают.

— Я помню.

У ширмы ждал человек из покоев Государя — немолодой, с фонарём, в тёмном. Он поклонился ей, как кланяются даме, а не отстранённой ведьме, и пошёл вперёд. Укон — за ним.

Галереи Фудзицубо спали. Только из дальнего конца, из молельни, пробивался слабый свет: там государыня всё ещё сидела с кормилицей. Человек из Архивариусов у двери молельни проводил Укон глазами и чуть наклонил голову.

Было очень холодно. Снег за перилами переходов светился в темноте голубым. Где-то во дворе уже скрипели колёса: повозки для отъезда государыни подгоняли к воротам. Сегодня все уезжали. Государыня — на восток, в дом отца. Кокидэн — на запад, в дом покойного отца. Укон — на север.