Лёд в тушечнице

Вечером в покоях Фудзицубо пахло тушью, остывающими углями и глицинией, хотя сама глициния в саду давно стояла голая — серые плети, привязанные к шестам. Глицинией пахли рукава госпожи Сайсё. Благовония она смешивала сама и никому не говорила, что в них кладёт.

— Ещё раз, — сказала она. — Медленнее. Государь пишет не тебе. Он пишет ей. А ты сейчас — она.

Укон опустила кисть. Письмо Государя лежало между ними на низком столике — пять строк о безлунной ночи на бумаге цвета бледной сливы: в новолуние, мол, не видно даже дороги к её покоям. Ответить должна была юная государыня. Отвечала — Укон.

Третий месяц она жила во дворце и третий месяц писала чужой рукой. Её стихи дошли до столицы с севера, из далёкой провинции Муцу, которой правил её отец. Кто-то привёз их, кто-то прочёл при дворе, и летом пришло письмо: дочь наместника просят на службу к государыне. Отец перечитал его трижды и сказал одно: «Не пиши там про лошадей». Она и не писала. Она писала про луну, росу и мокрые рукава, как все, — только старалась вдвое, чтобы никто не догадался, что ещё весной она ездила верхом по снегу и стреляла из лука лучше братьев.

— «Безлунна ночь, но…» — начала она.

— «Но» — это оправдание, — сказала Сайсё. — Государыне восемнадцать лет, и она носит его ребёнка. Ей не за что оправдываться. Ей нужно, чтобы он пришёл.

Укон покраснела и начала снова. Сайсё смотрела не на бумагу, а на руку: как ложится кисть, где набухает капля. Ей было тридцать три года, она служила ещё прежней государыне, её стихи читали вслух в покоях Государя, а пальцы у неё всегда были в туши — у ногтей, в складках кожи, словно она их никогда не отмывала. Во дворце над этим посмеивались. Ей было всё равно.

Белая кошка государыни, госпожа Мёбу, лежала у жаровни на своей подушке, в красном ошейнике с белой бирочкой, и следила за кистью, как за мышью. Кошке прошлой весной пожаловали придворное звание — Государь пошутил, двор подхватил, — и с тех пор она ходила по галереям, как дама пятого ранга, и спала где хотела. Хотела она спать у Сайсё.

Из главного зала доносились голоса монахов. Там молились каждую ночь с тех пор, как государыня стала жаловаться на боли в боку и на дурные сны, и за три недели Укон перестала их слышать, как перестают слышать реку.

— Вот, — сказала Укон и повернула лист.

Сайсё прочла. Уголок её рта дрогнул.

— Он придёт, — сказала она. — Отправь утром. И сложи узким узлом: государыня всегда складывает узким.