День рождения

Четырнадцатый день был пасмурным, как и обещали приметы: после ясного мороза — серое. Небо легло на Вирр плоско, без единого просвета, и отсечения во всём городе перенесли. Тени спрятались. У всех — и у тех, у кого их не было.

Сейна шла в Палату по середине улицы. Ина ещё спала. Медовый пирог стоял на столе под полотенцем — его режут только в утро шестнадцатилетия, не раньше.

Берта сидела у себя, над ведомостью полдней. Сейна постучала в открытую дверь.

— Мастер Берта. Завтра полдень моей сестры. Ины Ветль. Я прошу дать руку мне.

Берта подняла глаза. Сняла с пера каплю о край чернильницы.

— Сестру? — сказала она. — Устав не запрещает. Не советует, но не запрещает. Мастер Остен резал племянника. Хельмут — внучку. — Она подумала. — Это хорошо, что вы попросили. Я уже вписала вас.

— Вписали?

— Вчера вечером. — Берта отложила перо. — Канцлер прислал записку, после проверки. Спрашивал, кто будет резать сестру мастера Ветль в её полдень. Для порядка. Я ответила — она сама, разумеется. Лучшая рука Палаты, и сестра. — Берта чуть наклонила голову. — Канцлер ответил: «Хорошо. Я так и думал».

Сейна стояла в дверях.

Канцлер спрашивал. В тот же вечер, после проверки. После того, как свидетель пять секунд смотрел на пол у её ног.

Если бы она сейчас сказала: «Нет, мастер Берта, я передумала, пусть режет Ирвин», — Берта вписала бы Ирвина. Спокойно. И отправила бы Канцлеру записку. Спокойно. А Канцлер прочитал бы, что мастер Палаты, у которой рука не дрожит никогда, не захотела вести линию у собственной сестры. Через два дня после проверки. И подумал бы — спокойно, арифметически, — почему.

— Благодарю, мастер Берта, — сказала Сейна.

— Полдень не ждёт, — сказала Берта. — Если завтра будет солнце — в полдень. Обещают ясно.