Пила

Шестой день был рыночным, и Вирр проснулся шумно.

Сейна шла в Палату сквозь запах жаровен и мокрой соломы. Записка лежала в кармане кафтана, игла сидела в вороте под вышивкой, и Сейна чувствовала её там весь путь — не уколом, а просто присутствием, как чувствуют в сапоге камешек, который ещё не мешает.

«Спроси Мерщицу, что она считает».

Она ни разу не разговаривала с Геддой. Никто не разговаривал с Геддой. Мерщицу видели по вечерам у камня с доской и фонарём, иногда по утрам — когда она поднималась к Совету с цифрой, — и больше нигде. Где она живёт, что ест, есть ли у неё родня, в Вирре не знал, кажется, никто. Сейна вдруг поняла, что не знает даже, какого цвета у Мерщицы глаза: за толстыми стёклами они были просто огромные и тёмные.

В полдень она отсекла тень дочери переплётчика. Девочку звали Лиссе, шестнадцать ей исполнилось сегодня утром. Лиссе держалась молодцом, смотрела в око не мигая, и тень её дрожала мелко и часто, как дрожат листья у осины. Сейна вела линию и смотрела на эту дрожь по-новому. Не страх. Что-то другое. Что именно — она не знала.

Линия сомкнулась. Лиссе побледнела и улыбнулась. Отец-переплётчик сказал: «Ну вот и всё». Руна скатала лён.

— Ровная, — сказала Берта от зеркал.

Сейна кивнула. Руки не дрожали.

После полудня Палата пустела: отсечения кончились, описи ждали до завтра. Сейна сняла кафтан, повесила его на крюк в мастерской, потом сняла с крюка и надела снова. Застегнулась. Надела плащ до пят. Вышла на площадь, где тень гномона уже ушла с серебряной черты.

И пошла не домой, а вниз.