Второе отсечение

Утро четвёртого дня было таким, каким его обещали звёзды: ясным до звона. Мороз расписал окно Сейны изнутри папоротниками, и когда она продышала в них круглую дырку, небо за ней оказалось бледно-голубым, без единого облака, от края степи до края.

Полдень будет.

Она оделась, как всегда. Кафтан, плащ до пят. Проверила тень на полу при свече — лежит. Спустилась в пекарню. Мать месила тесто; пахло тмином — по четвёртым дням Эда пекла чёрный хлеб с тмином для Нижнего кольца, там его брали лучше белого.

— Ясно сегодня, — сказала Эда. — Отсечения будут?

— Одно. Тенистого.

— А, того сапожника. — Мать кивнула, не отрываясь от теста. — Весь квартал говорит. Хорошо, что поймали. Ему, наверное, тяжело было.

— Наверное.

— Тебя поставили?

— Меня.

— Ну вот, — сказала Эда с тихим удовольствием, как говорят о дочери, которую хвалят в школе. — У тебя рука лёгкая. Ему не будет больно.

Сейна взяла хлеб и вышла.

Всю ночь она не спала и всю ночь делала одно и то же: вела линию. В темноте, на потолке, глазами. От левой пятки вверх, по икре, по бедру, по боку. На локте останавливалась. Если остановить кисть на локте и отнять от камня — серебро высохнет разомкнутым, тень останется на человеке. Рваной. На год. Год Одо будет ходить с тенью, которая тянет и болит, и год будет плакать, пока не доплачет. Так говорил Нико.

А потом она представляла, как Берта наклоняется над кругом, видит разрыв и поднимает на неё глаза. Мастер Ветль, у которой рука не дрожит никогда. И Сивер, чья подпись с завитком стоит под приказом. И вопрос, который ей зададут — не сегодня, так завтра: почему.

И снова вела линию. До конца. Замыкала у правой пятки. Тень поднималась. Одо улыбался.

Под утро она поняла, что не знает, что сделает. Первый раз за шесть лет она шла в Полуденный зал, не зная, куда поведёт кисть.

На улице светлело и было пусто. Солнце ещё не встало над краем степи — только небо над ним горело розовым, — и Сейна шла по северной стороне по привычке, хотя тени пока не было ни у кого.