Последний полдень
Мне — есть
Двадцатый день был последним днём перед Долгой ночью, и Палата жила им так, как живут последним днём перед большим праздником: шумно, тесно, пахуче.
Воском пахло всё. Лестницы, коридоры, описная, Полуденный зал. Ящики с трубами стояли уже не только на лавках — на полу, в проходах, в кладовой со льном. Фонарщики Бруна вносили новые с утра, последние с четвёртого яруса, и тенеписцы сидели за столами на белом полу с рассвета: прогреть крышку, приложить печать, прижать штампом, отложить. Линия на воске — разорвана посередине. Три тысячи семьсот. К вечеру должно быть готово всё.
Сейна пришла в восьмом часу. Сняла плащ. Прошла через описную к своему столу в зале — и остановилась у стены.
Свиток Большого корма висел, где висел, до пола, на гвоздиках. Имена — плотно, как зёрна. Она знала его наизусть, как знала все имена, которые они с Роаном сверяли на четвёртом ярусе.
Но вчера вечером этого не было. А сегодня было.
Одна строка в свитке — ближе к середине — была перечёркнута. Ровной красной чертой, от края до края, чернилами, которыми в Палате не пишут. Под чертой ещё можно было прочитать:
«Остен, сын Ульрика, мастер Палаты. Шестьдесят восемь».
А на полях, тем же красным, мелко, наклонным властным почерком, который Сейна видела один раз в жизни — на письме с тёмно-красной печатью:
«Вычеркнуть. А.»
Сейна стояла у стены и смотрела на красную черту.
«Я вычеркну его. Сегодня. Сивер не спросит — я правительница».
Ардена заплатила вперёд. Не дожидаясь ответа у моста. Она вычеркнула Остена — и ждала теперь, что Сейна поставит свои три тысячи семьсот печатей и промолчит. Долг. Ардена сделала её должницей, не спросив.
За спиной, в зале, стучали штампы. Кто-то засмеялся — Руна. Остен за своим столом у жаровни прогревал крышку очередной трубы.
Он не смотрел на свиток. Но Сейна знала — он видел. Он всегда всё видел первым.