У маяка

«Сорен упал у маяка и больше не поднялся».

Двадцать восьмой день начался с этой строки. Кира лежала в темноте, не раздеваясь, с запиской Нины в кулаке, и строка стояла у неё перед глазами, как стоят слова, выжженные на внутренней стороне век.

Когда за окном посерело, она встала.

Бартл уже не спал. Он сидел на крыльце, в шляпе, и смотрел на розарий. Увидел её — и ничего не сказал. Встал, пошёл к стене, к жёлтому кусту, наклонился над привитым шиповником. На черенке, который он прививал девять дней назад, раскрылся первый лист — крошечный, светло-зелёный, как ноготь младенца.

— Взялся, — сказал Бартл. — Будет жить.

Он срезал с жёлтого куста одну розу — старую, чуть подвявшую по краям — и вложил Кире в руку.

— Возьми. Мать её сажала. — Он помолчал. — Какая бы она ни была.

Нелла пришла через четверть часа, с узелком хлеба. Не спросила ничего. Обняла Киру на пороге так, что хрустнули рёбра, и отпустила.

— Возвращайся, — сказал Бартл.

— Вернусь, — сказала Кира. И на этот раз почти поверила.