Совет

Утром шестого испанцев отпускали.

Их было тридцать один. Восемнадцать — целых, тринадцать — раненых. Статья восьмая говорила: пленных не мучить, купца, отдавшего груз, отпускать. Испанский капитан груз не отдал — он дрался, — но Крейн сказал, что за драку не наказывают, за драку уважают, и совет с ним согласился. Испанцам дали две шлюпки с «Санта-Росы», бочонок воды, сухари и компас. До Кубы — двадцать лиг. Дойдут.

Перед тем как их спустили в шлюпки, Марен прошла по раненым испанцам. Сама, без приказа. Никто не мешал.

Ожоги. Щепа. Один — с пулей в бедре, неглубоко. Она вынула. Он смотрел на неё круглыми глазами и что-то шептал, быстро, не переставая, и она не понимала ни слова. Потом понял кто-то из своих — Кит Ларкин, который ходил когда-то на испанских торговцах.

— Он спрашивает, кто ты, — сказал Кит. — Монахиня или ведьма.

— Скажи — лекарь.

Кит сказал. Испанец посмотрел на неё, потом на свою ногу, перевязанную её бинтом. Потом снял с шеи чётки — деревянные, тёмные, стёртые от пальцев — и протянул ей.

Марен не взяла.

— Возьми, — сказал Кит. — Иначе обидится. У них так.

Она взяла. Чётки были тёплые.

Потом их спускали в шлюпки. Крейн сам стоял у порта. Каждому испанскому офицеру он кланялся, как кланяются на приёме, и говорил что-то по-испански — Марен разобрала только «Dios» и «capitán». Испанский капитан, седой, с перевязанной головой, ответил ему одним словом и плюнул в воду. Крейн засмеялся. «Он сказал, что я ещё буду гореть, — перевёл он через плечо, ни к кому. — Разумеется. Мы все будем гореть. Но не сегодня».

Шлюпки отвалили. Испанцы гребли на юг, к невидимой отсюда Кубе, и никто на «Гончей» не смотрел им вслед, кроме Марен. Она стояла у борта и держала в кулаке чужие чётки, и думала, что это первая вещь за четыре года, которую ей подарили. Не дали на время, не выдали по статьям, не вернули. Подарили.

Потом она убрала их в сундук. Рядом с половиной карты Хью.

Хендрика видела всё это с юта. Когда Марен снова поднялась на палубу, Хендрика спросила, что ей дали. Марен показала. Хендрика долго рассматривала чётки, перебирала их пальцами — у неё дома, на Кюрасао, у кормилицы были такие же, католические, и отец запрещал ей к ним прикасаться. Потом вернула.

— Он вас благодарил, — сказала она. — Я видела. У него было такое лицо, как у Финна, когда вы сказали, что он будет жить.

— Он будет жить, — сказала Марен. — Если дойдёт до Кубы.

В полдень Ривз велел собирать совет. Дележ.