Шторм

Седьмого июля на «Гончей» никто не спал и никто не отдыхал. Все ждали.

Небо было таким же белым, только теперь на юго-востоке, у самого горизонта, лежала тёмная полоса — ровная, как линейкой проведённая. Зыбь выросла. «Гончая» поднималась на каждую волну медленно и долго, а потом так же медленно и долго падала, и в кокпите от этого всё время хотелось схватиться за что-нибудь.

Крейн отдавал приказы один за другим — спокойно, не повышая голоса, как читают по списку. Спустить стеньгу. Убрать всё лишнее с палубы. Пушки — на двойные брюки, каждую. Люки задраить, оставить один, кормовой. Бочки в трюме переложить и расклинить. Живность — две свиньи и куры — в трюм.

Ривз ходил следом и проверял. Каждый узел, каждый клин.

Хью спустился к ней в кокпит после полудня. Сел на ящик, отдышался, посмотрел, как она привязала сундук.

— Плохо, — сказал он. — Он у тебя поедет на первом же крене. Смотри сюда.

Он отвязал её узел и завязал свой — два оборота вокруг шпангоута, потом конец через себя, потом ещё раз, с перехлёстом. Медленно, чтобы она видела.

— Выбленочный. Двойной. Чем сильнее тянет, тем крепче держит. Сама.

Марен завязала. Хью подёргал, крякнул. Развязал. Велел ещё раз. Она завязала ещё раз, быстрее.

— Хорошо, — сказал он. — Этот узел меня тридцать лет держит. И тебя подержит.

Он посидел ещё, глядя, как она раскладывает бинты по ящикам — каждый ящик тоже привязан.

— Ты вот что, девка. Когда начнётся, наверх не лезь. Что бы ни услышала. Раненых тебе принесут. А если не принесут — значит, некого.

— Хью. Вы видели такое раньше?

— Раз, — сказал Хью. — У Барбадоса, в девятом году. Мы тогда потеряли фок-мачту и восемь человек. — Он поднялся, пригнув голову под бимсом. — Нас сейчас шестьдесят пять. И мачта одна. Так что посчитай сама, как умеешь.

Он полез наверх. Марен смотрела ему вслед и считала. Не хотела — а считала.