Контракт

Косу взвешивали на тех же весах, что и табак.

Мистер Пил положил её на медную чашу, как кладут дохлую змею, двумя пальцами и подальше от себя, и начал ставить гирьки. Одна унция. Две. Две и четверть. Марен смотрела не на весы, а на его руки. Руки у Пила дрожали с утра, до первой кружки, и это было видно по гирькам: они звякали.

— Светлая, — сказал Пил. — Светлую берут. Двенадцать шиллингов.

— Четырнадцать. Она ни разу не была крашена.

— Двенадцать, мисс Кроу. Две недели назад у этого города стоял Чёрная Борода, если вы не заметили. Кто сейчас покупает парики.

Она заметила. Весь Чарльз-Таун заметил. Неделю у входа в гавань стояли четыре пиратских корабля, и всю эту неделю в городе никто не спал: Чёрная Борода держал в заложниках лучших людей колонии, а просил за них смешное — сундук лекарств. Совет колонии выгреб на этот выкуп все аптеки на Бэй-стрит. Аптеку доктора Гроува — до последней банки.

— Двенадцать, — сказала Марен.

Пил отсчитал монеты. Она зашила их в подол прямо у прилавка, на глазах у него, крупными стежками, как шьют рану, которую некогда шить красиво. Двенадцать шиллингов — это отцу. Отцу, который четвёртый год сидит в бристольской долговой тюрьме: за его дочь тогда заплатили вперёд, но меньше, чем он был должен.

На улице ветер сразу нашёл её шею. Она не ожидала, что это будет так: голова стала лёгкой и чужой, как после лихорадки.

У дверей таможни толпились люди. На доске висел печатный лист, уже серый от пыли, и Марен прочла его, потому что умела читать и потому что всё, что было напечатано, могло её касаться. Прокламация короля. Крупными буквами, чтобы видно было и с другой стороны улицы: всякий пират, который сдастся губернатору любой британской колонии до пятого сентября сего года, получает полное прощение. Дальше шло мелко, про сроки и условия, но дочитать ей не дали — толпа качнулась, кто-то наступил на ногу.

Полное прощение. Этого хватило.

Про тех, кто ничего не сделал и всё равно продан на семь лет, там не было ни слова. Ни крупно, ни мелко. Такие, видимо, в прощении не нуждались.

Без малого четыре года из семи. Тысяча четыреста двенадцать дней. Остальное она тоже знала до дня.

В аптеке её ждал доктор Гроув. В руке у него была бумага, и держал он её так, как Пил держал косу.