Шестой этаж

В воскресенье в девять утра пришло сообщение от Ильи. Два слова.

«Уехала в аэропорт. Всё».

Полина сидела на балконе седьмого номера, с кофе, в тренче поверх футболки: утро после лодоса стало по-настоящему холодным, и с гор тянуло так, как тянет в Сочи в конце ноября. Море было синее и спокойное. Каркас за стеной — голый.

Настя улетала. К Мише, в Тверь, с сорока процентами, которых ещё нет, и с подписью на бумаге Олега. Илья остался — один, в квартире с тремя чемоданами, из которых теперь один.

Полина смотрела на каркас и думала о другом.

«Всё записано на неё. Решать должна она». Так отец сказал Айше в августе. «Она приедет — и решит». Так он сказал Тамаре Ивановне в сентябре. Он знал, что она приедет. Он готовился к этому. Он что-то собирал, что-то писал, куда-то складывал. Мехмет сказал: в августе они считали накладные до двух ночи. Айше сказала: он приходил к ней с перевязанной рукой.

Где всё это?

В двенадцатом номере — нет. Она перебрала там всё: стол, шкаф, полки, чертежи. Каска, рубашка, книга Ремарка. Больше ничего. Как будто он жил там налегке, готовый уехать.

В бытовке? Мехмет открывал ей бытовку — там был стол, лампа, чайник, план стройки на стене и железный шкафчик, в котором лежала только коробка из-под лукума.

Кто был с отцом до конца?

Барыш. Барыш нашёл его утром. В бытовке. Первым.

«Я нашёл утром», — сказал он ей в машине в первый день, и больше ничего не сказал. И чётки у него в руке бежали быстро-быстро.

Полина допила кофе.

Барыш ни разу за две недели не сказал ей, где живёт. Но Дениз как-то упомянула, между делом: Барыш живёт у бабушки, наверху, в саду, у него там своя комната с отдельным входом. Бабушка его растила.

Полина вызвала такси.

У калитки её окликнула Хатидже — жестом, «куда», — и Полина показала вверх, на склон, на сады над Кестелем. Хатидже кивнула. И сказала вдогонку по-русски, серьёзно, одно из своих трёх слов:

— Хорошо.