Каркас

Её разбудил голос с неба.

Было ещё темно. Где-то за шоссе, за садами, с минарета, которого Полина вчера не заметила, запел мужской голос — протяжно, высоко, на одной долгой ноте, которая поворачивала, как дорога в горах, и снова поднималась. Ему ответил второй, дальше, с другого конца Кестеля, и два голоса пошли над крышами вместе, не совпадая, как два колокола.

Полина лежала поверх покрывала, в джинсах, в которых уснула, и слушала. Она не знала слов и не знала, что это за молитва. Она знала только, что в Сочи в это время слышно чаек и мусоровоз.

Потом голоса стихли, и стало слышно море.

Она уснула снова и проснулась в восемь от солнца. Бейдж лежал на тумбочке лицом вниз. Сложенный вчетверо лист торчал из сумки.

Внизу, на террасе, Хатидже накрывала завтрак на одного — у голландца, как выяснилось, был ранний автобус, немцы завтракали у себя. Завтрак оказался не завтраком, а столом, за который можно было сажать шестерых: белый сыр и жёлтый сыр, чёрные маслины и зелёные, помидоры, огурцы, мёд в сотах, варенье из инжира, варенье из чего-то оранжевого, горячие бублики с кунжутом и сковородка, в которой в помидорах с перцем плавали яйца.

— Ешь, — сказала Хатидже и поставила сковородку прямо перед Полиной.

Полина ела. Это было единственное, что в это утро получалось само.

Дениз пришла в четверть девятого, в джинсовой куртке поверх футболки, с хвостом, завязанным выше вчерашнего, и с таким лицом, какое бывает у детей, которые ночью придумали план.

— Суббота, — объявила она, садясь напротив и забирая бублик. — Школы нет. Я тебе покажу папин дом.

— Какой дом?

— Который за стеной. — Дениз кивнула влево, туда, где над белёной стеной торчала ржавая арматура. — Его никому не показывают. Туда нельзя. Но мне можно.

— А мама разрешит?

— Мама уехала в Аланью, к Керему-бею. Бумаги. — Дениз сказала «бумаги» так, как говорят про болезнь, от которой все устали, и помрачнела на полсекунды. — Приедет вечером.

— Дениз, у мамы мой паспорт.

— Я знаю. — Девочка откусила бублик. — Она сказала — отдаст. Мама всегда отдаёт. Просто не сразу.

Хатидже, проходя мимо с подносом, сказала что-то по-турецки, коротко и строго, и Дениз ответила ей тем же тоном и не повернула головы.

— Что она сказала?

— Что мне нельзя водить тебя на стройку, — сказала Дениз. — А я сказала, что это не стройка. Это папин дом.

Она встала, отряхнула крошки с джинсов и вытащила из-под футболки шнурок. На красном шнурке висел ключ — большой, железный, от навесного замка.

— Идём, — сказала она. — Пока никто не пришёл. В одиннадцать тут будет много людей. Злых.