Полдень

Сейна проснулась за час до света и первым делом посмотрела на пол.

Свеча стояла на табурете у кровати, огонёк клонился от сквозняка из-под рамы, и по доскам, от ножки кровати к стене, лежала её тень — узкая, длинная, с растрёпанной головой. Так было каждое утро шесть лет. Сейна проверяла её так, как другие проверяют, не выпал ли ночью снег: взглянуть, кивнуть самой себе и больше не думать.

Потом она оделась. Кафтан Палаты — тёмно-серый, до колен, с серебряной вышивкой на груди: силуэт человека и его тень, соединённые одной линией. Поверх кафтана — длинный серый плащ, до пят. Плащ был не по уставу, в Палате его звали «Сейниным одеялом» и смеялись. Сейна не спорила. Плащ закрывал ноги — а у ног, на солнце, лежало то, чего у мастера Палаты быть не должно.

Внизу, в пекарне, печь горела с трёх ночи. Мать стояла у стола, по локоть в муке, и резала тесто на полосы ровно, как по линейке.

— Сегодня твой полдень? — спросила Эда, не оборачиваясь.

— Сын медника с Ремесленного. Шестнадцать сегодня.

— Хорошо. Возьми хлеб, он с краю, горячий. И соли купишь на рынке, соль кончилась.

Сейна взяла хлеб. Ина ещё спала наверху; через четырнадцать дней ей исполнялось шестнадцать, и последние недели она спала так крепко, будто копила сон на потом.

На улице было темно-синее, звёздное, морозное утро. Фонарщики гасили фонари длинными шестами с медными крюками и колпачками на концах, и огни по кольцу пропадали один за другим, как будто кто-то шёл впереди и задувал их. Вирр просыпался снизу вверх, от Зева: сначала на Нижнем кольце начинали стучать молотки, потом на Кожевенном открывали чаны, потом на Рыночном скрипели ставни лавок. Семь колец красного камня уступами поднимались над провалом, медные крыши позеленели от времени, и посреди Зева, на каменном Столпе, стояла башня Теневой казны — девять ярусов, чёрная на синем. Наверху, под самой крышей, горело одно окно. Хранитель Казны, говорили, не гасит его до рассвета.

От их крыльца до Черты было сто шагов вниз по улице. Сейна никогда не ходила утром в ту сторону — Палата была наверху, — но каждое утро, выходя, смотрела туда: бронзовый бортик высотой в ладонь тянулся по всему кольцу между Рыночным и Ремесленным, отполированный за сорок лет подошвами до блеска. Сорок лет тьма ни разу не переходила его. Потом Сейна поворачивала вверх, к Палатному кольцу, и шла по северной стороне улицы.

Северная сторона — это была её наука. Зимой солнце в Вирре ходит низко, над краем степи, и утром дома верхних колец бросают на нижние улицы длинную тень; если держаться у стены, до самой Палаты можно не выйти на свет ни разу. Сейна знала каждую арку, каждый выступ, каждую лестницу, где солнце появлялось на полминуты раньше, чем на соседней. Она знала, в котором часу свет доходит до ступеней Палаты, и приходила за четверть часа до него.

У лавки напротив сидел на ступеньках мальчишка лет шести, ждал мать. Он поднял голову и посмотрел Сейне под ноги — долго, внимательно, с открытым ртом. Сейна ускорила шаг.

Взрослые в Вирре теней не видят. Отдав свою в шестнадцать, человек за год-два перестаёт замечать их вообще — ни свои, которых больше нет, ни чужие. Тени видят дети. Но детям в Вирре никто не верит: у детей и тени, и страхи, и слёзы, и всё это пройдёт в шестнадцать.

Шесть лет назад, в свой шестнадцатый полдень, Сейна стояла в серебряном круге Полуденного зала, и серебро не легло на её тень. Об этом знали двое: она и старый мастер Остен.