Сеанс

Штерн говорил уже четверть часа, и всё это время Лидия смотрела в окно на мокрый гранит набережной.

— Повторяю по пунктам, — сказал он. — Баронесса Тельман, шестьдесят лет, вдова с девяносто восьмого года. Дочь Софья, единственная, умерла в мае, тиф. Девятнадцать лет. Мать не была при ней в последние сутки: уезжала в Царское, вернулась к утру. Лидия, это главное. Всё остальное можете забыть, это забывайте в последнюю очередь.

— Не была при ней, — повторила она.

— Не была при ней. Значит, чего она хочет?

— Чтобы ей сказали, что дочь этого не заметила.

— Вот. — Штерн довольно похлопал перчатками по колену. — Двадцать три человека в зале, из них семеро с деньгами. Если сегодня сойдёт как надо, в декабре мы в Москве, в Благородном собрании, и это уже другие цифры. Другие цифры, Лидия.

Она знала эти цифры наизусть. Шестьдесят процентов ей, сорок ему, дорога и залы за его счёт, афиши за её. За четыре года мадам Арсен выступила в семидесяти домах и ни разу не слышала ни одного мёртвого.

Это была её работа, и она делала её хорошо. Люди приходили с готовым ответом внутри — она только доставала его и подавала обратно, тёплым. Никто ещё не ушёл несчастнее, чем пришёл.

— Что с вами сегодня? — спросил Штерн, заглядывая ей в лицо. — Вы белая.

— Я не спала.

— Спать будете в Москве.

Карета качнулась и встала. За окном под фонарём блестел мокрый камень, и от дверей уже шёл швейцар с зонтом.