Ужин

Стол в столовой накрыли на одиннадцать человек, и у каждой тарелки стояла карточка.

Плотная кремовая бумага, имя от руки, тонким пером. Ася шла вдоль стола и читала, как читают список на двери экзаменационной аудитории: «Павел». «Марина». «Зинаида Львовна» — во главе, у окна. «Алёна», «Вадим» — рядом, в середине. «Наталья». «Соня». «Виктория». «Егор». Своё имя она нашла там, где и боялась: ровно напротив Вадима.

Слева от неё — Егор. Справа — пустой стул без карточки: одиннадцатый прибор, для Дарьи, которая обещала заехать к ужину и в последний момент позвонила, что не успевает.

— Я сажаю по карточкам, — сказала Марина, появившись за спиной так тихо, что Ася вздрогнула. — Это не прихоть. Когда за столом больше восьми человек, кто-то обязательно сядет не туда, и весь вечер будет не тот. Вы не против?

— Нет.

— Чудесно. — Марина поправила карточку у Асиной тарелки на полсантиметра, хотя та стояла ровно. — Чёрное вам идёт. Хотя на ужинах мы его не носим.

Она ушла на кухню, и Ася осталась одна в длинной светлой комнате, где пахло воском и лилиями. Лилии стояли в высокой вазе посередине стола — белые, тяжёлые, с рыжей пыльцой. Ася помнила эту вазу. Четыре года назад в неё ставили полевые ромашки, которые Соня приносила с опушки, и Марина морщилась, но не выбрасывала.

Мама вошла второй. В тёмно-синем платье, с жемчугом в ушах, прямая. Остановилась, посмотрела на Асю сверху вниз — на платье, на руки, на карандаш в волосах.

— Я же говорила, — сказала мама.

— Говорила.

Мама нашла свою карточку — через два места, рядом с Павлом, — и села, положив салфетку на колени одним движением, как садилась за рояль.

Из сада донёсся смех, хлопнула дверь веранды, и столовая начала наполняться голосами. Ася стояла у своего стула и смотрела на карточку с его именем. Тонкое перо, наклон вправо. «Вадим». Марина писала его имя тысячу раз, с тех пор как он научился есть сам.