Помилование

Песок был холодный. Марен шла по нему босиком, держа башмаки в руке, как держала их когда-то в Бристоле, когда бегала к отцу в мастерскую через весь Бродмид.

Пляж спал. Хижины из парусины стояли тёмные, закрытые. У погасших костров лежали люди, завернувшись в одеяла, в плащи, в паруса. Кто-то храпел. Где-то плакал ребёнок — она не знала, что в лагере есть дети. Собаки подняли головы и снова положили.

Джуба стоял у перевёрнутой лодки, всё там же. Не сказал ничего. Только кивнул — коротко. Она кивнула в ответ.

Ривз сидел на скамье у таверны, с тетрадью на колене. Раскрытой. Карандаш в пальцах. Он что-то писал — мелко, внизу страницы — и не поднимал головы. Потом поднял. Посмотрел на неё. Не окликнул.

Впереди, у навеса, солдаты поставили стол. Пастор Уайли раскрыл книгу, положил рядом чернильницу, песочницу и стопку бланков с гербом. Протёр очки. Надел.

За фортом, на новом столбе с перекладиной, ничего не висело. Столб стоял против розового неба, чёрный и пустой, и чайки садились на перекладину и снова взлетали.

За мысом, за Хог-Айлендом, торчала кривая мачта. У камней, у самой воды, чернела шлюпка.

Солнце показало край.

Марен стояла посреди пляжа. Башмаки в руке. Контракт в кармане. Девяносто пять песо под платьем, привязанные к поясу, — тяжёлые, они били по бедру, будто торопили.

До стола пастора было сто шагов. До лодки Джубы — тридцать. До скамьи Ривза — десять. До задней двери таверны, где горел свет, — пять.