Десять утра

В воскресенье Полина спустилась в лобби в половине восьмого, ещё до Хатидже, и увидела, что за стойкой кто-то сидит.

Эмре. В той же рубашке, что вчера, небритый, с тюльпаном остывшего чая. Он сидел на месте матери, на её стуле, и смотрел на деревянный ящик с ключами.

— Я тебя ждал, — сказал он по-английски. — С шести.

— Ты не спал.

— Никто в этом доме не спал. — Он кивнул на хозяйскую половину. — Она ходила до четырёх. Потом легла. Я слышал.

Полина села на стул для гостей, по другую сторону стойки. Как садятся постояльцы, когда приходят жаловаться.

Таймер на портале торгов показывал два дня и два часа. Одна строка.

— Я скажу один раз, — сказал Эмре. — Потом не буду. Подпиши Текина.

Полина молчала.

— Я знаю, что я говорю. Я знаю, что он дал мне деньги. Я знаю, что он вор, а его племянник — вор, и что твой отец это знал. Я всё это знаю, ты позавчера всё сказала, при всех. — Он потёр лицо ладонями. — Но вот что я знаю ещё. Если ты подпишешь — мать остаётся здесь. В этом отеле. За этой стойкой. Двадцать восемь лет. Если не подпишешь — во вторник в десять здесь будет сад Текина. С фонтаном. Я видел на экране, ты тоже видела.

— Там не только отель, Эмре.

— Я знаю! Там двадцать четыре человека, там бетон, там справедливость. — Он ударил ладонью по стойке, несильно. Звонок на стойке звякнул. — А здесь — моя мать. Ты уедешь. Ты в любом случае уедешь. В Сочи, в Стамбул, куда угодно. А мы останемся. С садом Текина под окнами — или без окон.

Он встал.

— Отец тебе оставил бумаги, — сказал он. — Нам — долги. Подпиши и уезжай. Это всё.

Он пошёл к двери хозяйской половины, остановился.

— Я не прошу для себя, — сказал он, не оборачиваясь. — Я для себя уже попросил в сентябре. Хватит.

Дверь закрылась. Звонок на стойке ещё немного дрожал.

Полина посидела на стуле для гостей. Потом встала, обошла стойку и села на место Севды. Отсюда было видно всё лобби: чехлы на мебели, ведро под пятном на потолке, уже сухое, лестницу, входную дверь, с которой она сама сняла пятнадцатого объявление на трёх языках. На стене — выцветшая фотография отеля среди пустырей.

Двадцать восемь лет.

Она положила ладони на стойку. Тёмное дерево, гладкое, отполированное локтями и паспортами. Такое же, как в «Акации».